XXI век: Новая фармацевтическая реальность (ч. 6)

Гандель Виктор Генрихович
Член–корр. Международной академии интеграции науки и бизнеса (МАИНБ), к.фарм.н.

Более половины этого серьезного потока попадали в США, где технология "бюджетирования" была почти оптимальной. Об источниках финансирования уже говорилось выше: фармация всегда была привлекательной, престижной, уважаемой, в какой–то мере даже сакральной, что прибавляло ей значительности и шарма. Особо заманчивой была отдача от вложений: к 1980 г. один доллар, вложенный в научные разработки, стал приносить доход сначала в пять долларов, а затем и больше. Пожалуй, никакая другая отрасль экономики не может похвастаться чем-либо подобным.

С этого момента Большая фарма стала оформляться как специфическая "бизнес–модель", достигнув своего апогея к концу 90–х гг. прошлого века, когда по результатам грандиозных по вброшенным финансам M&A (слияний и поглощений) началось ее успешное переформатирование в Большую финфарму, причем финансовая мотивация овладела сознанием ее финансового менеджмента настолько, что поиск новых молекул как–то сам собой переместился на другой план.

Эта метаморфоза сыграла злую шутку сначала с финансовым менеджментом лишь нескольких крупных фармацевтических компаний, а затем "вирус" стяжательства перекинулся на других выгодоприобретателей фармацевтического бизнеса с "ослабленным иммунитетом" на разных континентах.

Интересно проследить "поминутно", как это все–таки произошло, как одно из древнейших искусств постепенно превратилось в "искусство" древнейшего, т.е. стяжательство (корыстолюбие, выражаясь по–русски). Гордыня, жадность и зависть — сопутствующие стяжательству черты, осуждаемые церковью и людьми верующими, пассионарными и просто порядочными, стали "фирменным" компонентами менталитета значительной части мировой фармацевтической элиты.

Для понимания причин этого личностного "переформатирования" необходимо обратиться к понятию "протестантской этики", которой приписывают становление буржуазного общества и возникновение капитализма: регионы Европы, принявшие протестантизм, оказались впоследствии экономически процветающими, ведущими странами континента.

Протестантизм[1], или протестантство, — одно из трех, наряду с православием и католицизмом, главных направлений христианства, представляющее собой совокупность множества самостоятельных течений, церквей и сект (лютеранство, кальвинизм, англиканская церковь, методисты, баптисты, адвентисты, всего более 200 направлений), связанных общим вероисповеданием отца Реформации Мартина Лютера — основоположника, наряду с Жаном Кальвиным, этого религиозного течения в XVI в.

Протестантизм стал знаменем великих буржуазных революций в Северной Европе в Нидерландах в XVI в., в Англии XVII в. Он определил и судьбу бывших английских колоний в Северной Америке, которые в XVIII в. провозгласили независимость от Британской империи и образовали Соединенные Штаты. Сегодня протестантизм распространен главным образом в США, Великобритании, Германии, Скандинавских странах, а также в Финляндии, Нидерландах, Швейцарии, Австралии, Канаде, Латвии, Эстонии, Западной Украине. Общее число приверженцев протестантизма – примерно 325 млн человек или чуть больше.

М. Вебер в "Протестантской этике"[2] описал духовные факторы становления первичного капитализма на Западе. В тот период именно духовная, религиозная мотивация предпринимательской деятельности, ее восприятие с точки зрения религиозного спасения души доминировала над стремлением к наживе, рационализировала его и наделяла религиозным смыслом.

Образцом представителя протестантизма стал пуританин — приверженец аскетического образа жизни, нетерпимый к отступлениям от требований принятой морали, творец достижений капитализма в экономике, сторонник благотворительности и милосердия в понимании того времени.

В современном западном обществе положение круто изменилось: страсть к наживе вырвалась из религиозной "обертки" и превратилась в самодовлеющий мотив, в базовую ценность частного предпринимательства, или бизнеса, другими словами.

Извините за многословие, коллеги, но все же позволю себе процитировать несколько мыслей Вебера, высказанных еще в прошлом веке, но вполне актуальных (может быть, еще более актуальных!) сегодня.

"Пуританин делал свое дело и вступал в деловое общение на основе своих собственных, внутренне ему присущих этических убеждений и ценностей. Мы же сегодня вступаем в деловое общение, отодвинув в сторону нравственные, в т.ч. христианские, идеалы, которым на каждом шагу противоречат цели и характер деятельности и общения. По мере того, как ценности протестантской этики начали преобразовывать мир, внешние мирские блага все сильнее подчиняли себе людей и завоевали, наконец, такую власть, которой не знала вся предшествующая история человечества. В настоящее время дух аскезы ушел из "мирской оболочки". Победивший капитализм перестал нуждаться в христианской опоре, в протестантской этике и лишь представление о "профессиональном долге" бродит по миру как призрак прежних религиозных идей".

"В настоящее время стремление к наживе, лишенное своего религиозно-этического содержания, принимает, где оно достигает своей наивысшей свободы, а именно в США, характер безудержной страсти, подчас близкой к спортивной".

"Безудержные профессионалы, бессердечные сластолюбцы — и эти ничтожества полагают, что они достигли ни для кого ранее не доступной ступени человеческого развития".

Таким образом, констатируем, что деньги нанесли сокрушительный удар по изначально нормальной ("девственной") протестантской этике, открыв ящик Пандоры — неуемную жажду непрерывного обогащения. Нашлись, однако, "доктора", решившие, что во благо человечества деньги надо бы повсеместно отменить. Так, по крайней мере, полагали авторы "Коммунистического манифеста" 1848 г. Маркс и Энгельс, к которым позже присоединился и Ленин. Придя к власти, их последователи (воинствующие утописты и профессиональные революционеры) отмену денег начинали с отмены креативных классов: репрессий и расстрелов, продолжавшихся более полувека.

Как видим, сбылись худшие предположения Вебера: пессимистические прогнозы, сделанные им в начале века, были подтверждены и углублены такими блестящими исследователями капитализма, как психолог Карен Хорни, психоаналитик Эрих Фромм и др. По Фромму[3], "современный "развитой капитализм" (или империализм или даже "сверхимпериализм") на каждом шагу порождает человека с "рыночным характером", главная цель которого в деловом общении состоит в том, чтобы подороже себя продать.

Все высокие нравственные принципы и ценности, в т.ч. и христианские, сразу же забываются, как только речь заходит о прибыли. При этом в деловом общении утрачивается не только мораль, но и самоидентификация личности. Поскольку при рыночной ориентации человек рассматривает свои силы и возможности как товар, отчужденный от него и предназначенный для продажи, то на место чувства идентификации зрелой и здоровой личности, которое можно передать словами "я есть то, что я делаю", заступает чувство униженной конформистской персоны, действующей по принципу "я таков, каким вы хотите меня видеть".

Это противоречие между этикой и бизнесом, должным и сущим, весьма остро проявляется и сегодня в деловом общении, причем на самых разных его уровнях — как между организацией и социумом, так и внутри самой организации. Между управляющими, предпринимателями и вообще деловыми людьми по отношению к указанному противоречию существуют две основные позиции[4]:

"1. Считающие себя прагматиками полагают, что в деловом общении и вообще в бизнесе этика сама по себе не нужна. Единственная обязанность управляющего корпорацией, работающего по найму у владельца бизнеса — любыми доступными средствами максимизировать прибыль, "делать как можно больше денег", всячески, в том числе и мнимо ("якобы"), приспосабливаясь к нормам общества, воплощенным в законах и этических традициях (так называемой "бизнес–успешности").

С этой позиции, которую можно назвать "деловой макиавеллизм", этические нормы и сам язык этики рассматриваются как помеха в деловом общении. В нем стараются избегать разговоров о морали, этических идеалах, долге и социальных обязанностях, поскольку в результате появляются "излишние", "не относящиеся к делу" проблемы, касающиеся моральной и социальной ответственности.

Крайним случаем "неэтического" поведения бизнесменов, руководителей предприятий является банальное нарушение закона. Но неэтическим поведением следует также считать различного рода действия компаний, не предпринимающих надлежащих мер для устранения различных дефектов в своей продукции, которые могут привести к неблагоприятным последствиям для общества. Поэтому в истинное понятие этики делового общения входит и забота руководителей (собственников) предприятий о качестве своей продукции, ответственность за тот вред, который она может нанести потребителю.

2. Соблюдение этических норм в деловом общении признается важным не только с точки зрения ответственности бизнесменов перед обществом, организацией и самими собой, но и необходимым для эффективности производства. В этом случае этика рассматривается не только как естественный нравственный императив поведения, но и как средство, помогающее увеличить рентабельность, повысить конкурентоспособность, способствовать укреплению деловых связей и улучшению делового общения.

Подобный подход — более цивилизованный и, в конце концов, более эффективный, т.к. предприятие — компонент общества, и, утверждая этические нормы общения у себя, оно в то же самое время способствует их распространению и в социуме. А чем более благополучной становится этическая атмосфера в обществе, тем более благоприятная обстановка создается и для бизнеса. Вместе с тем неэтическое поведение и общение рано или поздно обернутся если и не прямыми экономическими убытками, то во всяком случае социальными и нравственными издержками, как для предприятия, так и для социальной среды.

Поэтому, рассмотрев оба взгляда на место этики в деловом общении, следует присоединиться не к Никколо Макиавелли, проповедавшему "освобождение" политики от морали, а к Бенджамину Франклину, утверждавшему, что "честность — лучшая политика".

Не убавить, не прибавить. Возможно, кто–то уже узнал себя, исходя из приведенных "ориентировок".

С учетом изложенного приходим к выводу, что Большая финфарма в значительной мере утратила главное завоевание (богатство) фармацевтического дела — изначальную (истинную) этико–деонтологическую сущность оказания фармацевтической помощи, без которой как создание лекарственного средства, так и реализация фармакотерапевтического пособия, скорее всего, не только не принесут заявленного и ожидаемого результата, но могут привести (и приводят!) к самым неблагоприятным последствиям, включая неприемлемые. Усилиями своего "стратегического" менеджмента она превратилась в банальную бизнес–модель современной империалистической экономики с выраженными чертами монополизма, присущего технологической олигополии, пусть и суперсовременной, и "суперуспешной".

Постиндустриальное общество рано или поздно отторгнет подобную модель путем создания новых "производителей здоровья", для чего, по–видимому, понадобится иной общественный уклад, но это уже тема другого исследования.